Неточные совпадения
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу
такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле
не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
Он знак подаст —
и все хлопочут;
Он пьет — все пьют
и все кричат;
Он засмеется — все хохочут;
Нахмурит брови — все молчат;
Так, он хозяин, это ясно:
И Тане уж
не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила дверь…
Вдруг ветер дунул, загашая
Огонь светильников ночных;
Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола гремя встает;
Все встали: он к дверям идет.
Но в них
не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены
Всё тот же тюлевый чепец;
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович
так же глуп,
Семен Петрович
так же скуп,
У Пелагеи Николавны
Всё тот же друг мосье Финмуш,
И тот же шпиц,
и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Всё
так же смирен,
так же глух
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит:
Забыт
и свет
и шумный бал,
А глаз меж тем с нее
не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули,
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». —
«Налево? где? что там
такое?» —
«Ну, что бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал...
«Я?» — «Да, Татьяны именины
В субботу. Оленька
и мать
Велели звать,
и нет причины
Тебе на зов
не приезжать». —
«Но куча будет там народу
И всякого
такого сброду…» —
«
И, никого, уверен я!
Кто будет там? своя семья.
Поедем, сделай одолженье!
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!»
При сих словах он осушил
Стакан, соседке приношенье,
Потом разговорился вновь
Про Ольгу: такова любовь!
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она
не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что
так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом
и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным
и нежным?
Ужели
не простите ей
Вы легкомыслия страстей?
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно
так:
Примчался к ней, к своей Татьяне,
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С
такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит,
не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.
В красавиц он уж
не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут — мигом утешался;
Изменят — рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь
и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам
не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне:
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь
и радость,
Не только грусть… душа моя,
Уж никуда
не годна я…
Под старость жизнь
такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
Ну, уж после
таких слов, произнесенных приятною дамою, должна была неминуемо последовать буря, но, к величайшему изумлению, обе дамы вдруг приутихли,
и совершенно ничего
не последовало.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников,
и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе
и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж
не на что было есть.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал
и дядю Митяя
и дядю Миняя,
и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар, как будто бы они отхватали
не переводя духа станцию.
— Точно-с, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, — очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с,
и приказал от стола отпустить блюда — оченно хорошего блюда, деликатного скусу.
Такого почтительного господина еще
и не было.
Шутить он
не любил
и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным,
так, чтобы впредь никто
не появился с
такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний,
так что девушка бросилась в слезы, рыдала
и не могла понять ни одного слова; швейцару дан был строжайший приказ
не принимать ни в какое время
и ни под каким видом Чичикова.
Вообще говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть
и похвастаться умом, любил знать то, чего другие
не знают,
и не любил тех людей, которые знают что-нибудь
такое, чего он
не знает.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб
и шинелей, пудря усы людей
и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже
и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий
и сердце
и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию,
и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как
не случается нигде в других землях
и под полуденным роскошным небом.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики
и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки
и будут мужики, —
и целая волость,
не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков
и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
Пролетки были поданы,
и он поехал тот же час к полковнику, который изумил его
так, как еще никогда ему
не случалось изумляться.
— А! — Он тут же развернул ее, пробежал глазами
и подивился чистоте
и красоте почерка. — Славно написано, — сказал он, —
не нужно
и переписывать. Еще
и каемка вокруг! кто это
так искусно сделал каемку?
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою
и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга
и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность,
и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно
и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».
Они
так полюбили его, что он
не видел средств, как вырваться из города; только
и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.
Он насильно пожал ему руку,
и прижал ее к сердцу,
и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу
и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать
и пружины сельского управленья заржавеют
и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения,
так что уже тогда никто
не осмелится украсть.
Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения,
и что будто бы государь, узнавши о
такой их дружбе, пожаловал их генералами,
и далее, наконец, бог знает что
такое, чего уже он
и сам никак
не мог разобрать.
Вышед из училища, он
не хотел даже отдохнуть:
так сильно было у него желанье скорее приняться за дело
и службу.
Запустить
так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!»
И,
не будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!»
Не раз посреди
таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется,
не теперь, но после, когда обделается главное дело
и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Выбрившись, принялся он за одеванье живо
и скоро,
так что чуть
не выпрыгнул из панталон.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах
такое глубокое выражение, какого, может быть,
и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного дела.
Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили бы столько усилий для него, как вы для добыванья своей копейки!.. да умели бы
так пожертвовать для добра
и собственным самолюбием,
и честолюбием,
не жалея себя, как вы
не жалели для добыванья своей копейки!..
— Нет,
не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, —
и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь
не те люди; вот хоть
и моя жизнь, что за жизнь?
так как-то себе…
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что
такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это
такая безделица, о которой даже
не стоит
и говорить.
И вспоминал он часто об Александре Петровиче,
и так ему бывало грустно, что
не знал он, куда деться от тоски.
— Мне совестно наложить на вас
такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с
таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери,
и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава богу, народ живет
не глупый: мода нам
не указ, а Петербург —
не церковь.
— Но знаете ли, что
такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе,
не всегда позволительны,
и расскажи я или кто иной —
такому человеку
не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Бесчестное дело брать взятки сделалось необходимостью
и потребностью даже
и для
таких людей, которые
и не рождены быть бесчестными.
Уже несколько минут стоял Плюшкин,
не говоря ни слова, а Чичиков все еще
не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина,
так и всего того, что было в его комнате.
«Он совсем дурак! — подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу
не позволить!»
И вслед за
таким размышлением
так возразил ему вслух...
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный
таким обильным наводнением речей, которым, казалось,
и конца
не было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки
и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит
и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым
и даже незнакомым; шестой уже одарен
такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого
так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.
Уже сукна купил он себе
такого, какого
не носила вся губерния,
и с этих пор стал держаться более коричневых
и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он отличную пару
и сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай вытираться губкой, намоченной в воде, смешанной с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе,
и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя
и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает,
не привело в совершенное недоумение почти всего города.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть
не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький
и стал здоровее прежнего. На днях
такую бричку наладил, что
и в Москве
не сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя
и работать.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «
И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…»
Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса
и он увидел вверху, внизу, над собой
и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом
и осокором, перераставшим вершину тополя,
и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых
и старых ив
и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений,
и перелетела мостами в разных местах одну
и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя,
и когда на вопрос: «Чьи луга
и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору
и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи
и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении,
и когда, постепенно темнея, входила
и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни,
и замелькали кирченые избы мужиков
и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце
и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти
такими словами: «Ну,
не дурак ли я был доселе?
Повытчика перестал звать папенькой
и не целовал больше его руки, а о свадьбе
так дело
и замялось, как будто вовсе ничего
не происходило.
С
такой неровностью в характере, с
такими крупными, яркими противуположностями, он должен был неминуемо встретить по службе кучу неприятностей, вследствие которых
и вышел в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную партию
и не имея великодушия обвинить в чем-либо себя самого.
У одного из восторжествовавших даже был вплоть сколот носос, по выражению бойцов, то есть весь размозжен нос,
так что
не оставалось его на лице
и на полпальца.
Он мне начальник,
и мне ни в каком случае
не следовало
так говорить с ним.
— То есть, если бы он
не так со мной поступил; но он хочет, как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане
и не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы
и помнят.
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков
и совершенно
не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак
не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно
не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками,
и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.